Внучка стыдится нас — своего деда и меня, людей, которые долгие годы жили только ради неё, словно всё вокруг существовало лишь затем, чтобы однажды она смогла раскрыть крылья и взлететь так высоко, как захочет. И каждый раз, когда я пытаюсь осознать, каким образом мы оказались на месте тех, кого отталкивают, за кого испытывают неловкость и кого стесняются, внутри поднимается такая тяжесть, что становится трудно дышать. Мы не чужие люди, не случайные прохожие, не посторонние свидетели её жизни, а те, кто взял на плечи ответственность, которая оказалась неподъёмной, но всё же был вынужден нести её, чтобы сохранить в этом мире маленькую девочку, появившуюся в самый неподходящий момент и ставшую для нас одновременно испытанием и смыслом.
Когда я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда всё начиналось, мне кажется, будто сердце перетягивает тугой узел, не позволяющий ощущать ничего, кроме боли и воспоминаний. Алекс и я стали бабушкой и дедом слишком рано, в возрасте, когда люди обычно только начинают ощущать первые признаки свободной жизни: дети подрастают, обязанности уменьшаются, появляется возможность отдыхать, путешествовать, находить время для себя, наслаждаться тишиной домашних вечеров. Мы же оказались в положении, когда вместо долгожданной передышки получили новую жизнь, требующую не меньших сил, чем когда мы растили Таню, а местами и больших, потому что молодая энергия уступила место накопленной усталости, и любое действие давалось уже не так легко.
Нашей дочери Тане было всего шестнадцать, когда она родила Лизу, и весь наш небольшой посёлок под Фрайбургом в одно мгновение превратился в цветущий рассадник слухов, пересудов и завуалированного злорадства. Люди, которые вчера здоровались с нами с уважением, сегодня смотрели так, будто мы совершили нечто недопустимое, хотя мы сами на тот момент не могли понять, каким образом судьба так резко перевернула нашу жизнь. Таня всегда была гордостью школы, прилежной ученицей, талантливой девочкой с огромным потенциалом, которой пророчили блестящее будущее. Она училась лучше многих сверстников, выступала на концертных площадках, участвовала в конкурсах, занималась балетом, изучала иностранные языки. Мы старались дать ей всё, что могли, надеясь, что таким образом обеспечим ей лёгкий старт во взрослую жизнь, усыпав её путь заботой и поддержкой.
Однако именно такая защищённость, возможно, создала вакуум, в котором она оказалась неподготовленной к тем соблазнам, страхам и ошибкам, что поджидают подростков. Мы думали, что она просто переживает переходный возраст, когда начала отдаляться, стала отвечать односложно и избегать разговоров. Мы наивно верили, что она справится, что сложности пройдут, как проходит летняя гроза. Но однажды, увидев, что её пальто не сходится на животе, я ощутила, как внутри всё обрывается, словно рушится фундамент, на котором стояла наша жизнь.
Диагноз, поставленный врачами, был не просто неожиданным — он был разрушительным. Таня находилась уже на поздних сроках беременности, и даже теперь я не понимаю, как мы могли этого не заметить. Когда её забрали в одну реанимацию, а меня — в другую из-за сердечного приступа, я впервые ощутила, что жизнь не спрашивает, готов ли человек к переменам, она просто заставляет их переживать. Через два дня мы увидели Лизу, маленький розовый комочек, сжимающий крошечными пальцами мою ладонь так крепко, будто просил не отпускать.
Отец ребёнка появился лишь однажды, пьяный, неопрятный, с мутным взглядом, в котором не было ни капли ответственности. Он не вспомнил имени Тани, пробормотал пару бессмысленных фраз и исчез так же внезапно, как появился. Алекс тогда едва не совершил непоправимое, потому что злость смешалась в нём с отчаянием и унижением, но врачи успели вмешаться. Мы поняли, что рассчитывать нам не на кого. В тот момент мы перестали быть просто бабушкой и дедом и превратились в родителей — уставшими, не готовыми, но единственными, кто мог и должен был сохранить жизнь девочке.
Тем временем Таня, едва оправившись от родов, уехала во Фрайбург, где продолжила учёбу, построила карьеру, нашла мужа и начала новую жизнь. Она никогда не предлагала забрать Лизу, не интересовалась её болезнями, первыми успехами, трудностями, слезами, победами. Она произнесла фразу, которая до сих пор звенит в моей голове:
— Мой муж её не примет. Она ведь не его.
С этим и рассыпалась последняя надежда на то, что материнский инстинкт проснётся в ней. Мы больше не ждали, не просили, не умоляли. Мы просто приняли свою новую роль.
Когда Лизе исполнилось шесть лет, мы поняли, что оставаться в деревне для неё означает отсутствие перспектив. Мы продали наш дом, полный воспоминаний, купили маленькую квартиру на окраине города и взялись за любые работы, чтобы обеспечить ей будущее. Мы экономили на всём, кроме неё, потому что только она имела значение. Я носила одно старое пальто несколько зим, Алекс подшивал и латал одежду, хотя руки у него уже дрожали от усталости, а спина болела так, что он не мог выпрямиться по утрам. Но Лиза получала всё, что нужно для нормального развития: телефоны, планшеты, поездки с классом, экскурсии, отдых летом, новые вещи, репетиторов, кружки.
Когда ей понадобилось практическое обучение в Париже, мы продали кусочек земли. Когда ей представилась возможность стажироваться в Лондоне, мы потянули и это. Она росла, превращалась в уверенную современную девушку, начала работать в престижной компании в Мюнхене. Мы радовались её успехам так, будто сами их достигли, потому что в каждом её шаге чувствовали отражение наших бессонных ночей, наших сэкономленных денег, нашей неугасающей любви.
Но в тот момент, когда мы подумали, что самое трудное позади, началась новая, куда более мучительная глава.
Сначала Лиза стала реже звонить, её голос звучал напряженно, словно она боялась, что мы скажем что-то, что нарушит её выстроенную жизнь. Потом её сообщения стали короткими, формальными, будто она боялась растянуть разговор. Затем наступил период, когда она просто исчезла, оставив нас наедине с тревогами и догадками. Мы не давили, не спрашивали, не упрашивали — мы уважали её пространство, как уважали всю жизнь.
А однажды мы увидели её на остановке. Она стояла, элегантная, собранная, уверенная в себе, с дорогой сумкой и выражением человека, у которого всё под контролем. Мы подошли, позвали, и в тот момент, когда она медленно повернула голову и посмотрела на нас, я поняла, что она уже далеко, куда дальше, чем расстояние между Мюнхеном и нашим домом. Её взгляд стал чужим.
— Извините, вы, наверное, ошиблись. — спокойно сказала она и отвернулась.
Эти слова ударили сильнее любого удара судьбы.
Через два дня она всё-таки пришла. Мы надеялись, что она объяснит своё поведение. Но она лишь устало улыбнулась и произнесла фразу, от которой внутри всё сжалось:
— Бабушка, не обижайся, но вы… простые. Мои друзья другие. Они не поймут. Что я им скажу? Что я выросла в деревне? Что вы работали на обычных работах? Что дедушка испортил спину в рейсах? Это выглядит смешно. Мне за это неловко.
Мы — её неловкость.
Мы — её «простота».
Мы — её прошлое, которое она решила вычеркнуть.
Ночью Алекс сидел на кухне, глядя в окно, и только одна фраза сорвалась с его губ:
— Видно, такова её дорога.
А у меня текли слёзы, потому что трудно объяснить, как больно чувствовать себя лишним в жизни того, ради кого ты сжёг свои силы дотла.
Когда появился её жених, она пришла лишь затем, чтобы мы подписали документы по кредиту. Это не была просьба — это было требование, сделанное холодным, деловым тоном, будто мы чужие люди.
На свадьбу нас не позвали.
«Только узкий круг» — сказала она.
Мы увидели её счастливые фотографии в интернете — яркая, сияющая, окружённая друзьями, которым чужды понятия о том, сколько труда иногда стоит один шаг в этом мире.
Недавно я снова захотела поговорить с ней по-душевному. Я сказала всё, что копилось во мне годами, не чтобы обвинить, а чтобы понять, услышать, ощутить хоть каплю того, что мы когда-то чувствовали друг к другу. Она выслушала, почти не моргнув, и спокойно произнесла:
— Бабушка, вы — моя история, но не моя жизнь.
Алекс, услышав это, лишь вздохнул и сказал слова, которые навсегда останутся в моей памяти:
— Пусть летит. Каждый имеет право на свои небеса. Но когда мороз покроет крылья инеем и перестанет быть возможным держаться на высоте, падение будет страшным. И вот тогда рядом оказываются не те, кто с тобой смешил толпу на корпоративе, а те, кто любил тебя ещё до того, как ты научилась говорить.
Теперь мы живём тихо, скромно, по-стариковски, но с тем же открытым сердцем, которое ждёт, даже когда ждать уже кажется бессмысленным. Мы стареем, но любовь к ней не становится меньше.
И по ночам, когда я склоняю голову над молитвой, я прошу лишь об одном: пусть никогда не наступит день, когда она захочет вернуться к тем, кого сама оттолкнула, и не найдёт ни одного человека, который был бы готов открыть ей дверь.
