Тень родового проклятия
Вся наша родня отвернулась от меня и брата, когда мы полгода назад приняли тяжёлое решение перевести отца в дом престарелых под Нижним Новгородом.
Нас окрестили чёрствыми себялюбцами, будто мы выбросили родного человека, как надоевшую рухлядь. Но мы знали: там ему спокойнее, там о нём заботятся. И всё же этот выбор разорвал наши сердца и расколол семью навеки.
Я, Надежда, и брат мой Игорь давно живём своими семьями — у него жена и двое ребятишек, у меня муж и дочь. Мы помогали родителям, навещали их, а дети каждое лето гостили у них на даче под Городцом. Но годы не щадят никого, и родители старели с каждым днём.
Отец, Фёдор, был старше матери почти на двадцать лет. Ему теперь восемьдесят два. Пока мама была жива, он держался бодрячком — никто и не верил, что он так стар. Но три года назад мама ушла, и отец сломался.
Он стал другим человеком. Забывал пить лекарства, перестал умываться, а его нрав сделался невыносимым — мог захлопнуть дверь перед носом, орать, чтоб мы убирались восвояси. Один раз мы едва не выбили дверь: два дня он не открывал, не отзывался, и соседи его не видели.
Мы с Игорем всегда ладили и поровну делили хлопоты об отце. Его жена да мой муж тоже помогали, как могли. Мы надеялись: горе утихнет, отец займётся внуками, огородом, вернётся к жизни. Но становилось только хуже.
Полгода назад он начал нести околесицу. Говорил о маме, будто она вышла за молоком или дремлет в соседней горнице. Путал года, называл нас малыми, хотя мы давно взрослые. Врачи поставили диагноз — старческое слабоумие. Лекарства могли лишь притормозить болезнь, но не излечить.
Мы с Игорем решили, что отец переедет ко мне. Брат обещал помогать деньгами. Но отец наотрез отказался покидать избу. Однажды он так разошёлся, что мы вызвали скорую — едва не хватил удар. Врачи велели не тревожить его, и мы отступили.
Но отцу становилось хуже. После удара он еле двигал правой рукой и захромал. Его стало страшно оставлять — начал уходить из дому и теряться. Соседи находили его в чужом дворе, растерянного, не помнящего, где он.
Ухаживать за стариком в здравом уме — одно, но жить с тем, кто в любую минуту может уйти и пропасть — совсем другое. Мы с Игорем стали искать дом престарелых, где отцу обеспечат присмотр день и ночь.
Выбирали с мукой в сердце. Объехали с десяток мест, читали отзывы, говорили с сиделками. Наконец нашли подходящее — тихий пансионат в сосновом бору, с докторами, прогулками, даже с баней и шахматами. Дорого, но для отца мы готовы были на всё.
Когда перевезли его, первое время навещали каждый день. К нашей радости, отец ожил. Перестал путаться, стал разговорчивее, подружился со стариками, с которыми играл в шашки и смотрел советские фильмы. Говорил, что ему там хорошо.
Мы успокоились. Отец пил лекарства, был под присмотром, не рисковал пропасть или упасть. Мы сделали всё для его покоя. Но родня этого не поняла.
На нас обрушились, как гром среди ясного неба. Кричали, будто мы сдали отца в убогий приют, где его морят голодом. Особенно злилась тётка Галина, младшая сестра отца. Её слова жгли, как крапива: «Предали отца! Сдали, как старую кочергу!» Её злорадство переполнило чашу, и скоро вся родня от нас отвернулась.
Мы пытались объяснить — показывали фотки пансионата, рассказывали, как там заботятся об отце, повторяли его слова о том, что ему там спокойно. Но никто не слушал. Тётка Галина орала, что мы бессердечные, что отец чахнет в неволе.
В конце концов, мы махнули рукой. Пусть думают, что хотят. Мы с Игорем знаем правду: отец под присмотром, он улыбается, играет в шашки, а не бродит один в зимнюю стужу. Его покой — вот что важно.
Но каждый раз, глядя на него, я чувствую, как сжимается сердце. Мы спасли отца, но потеряли семью. И эта рана, кажется, не затянется никогда.
